Я - оберег. Мой талант мог обнаружиться в тревожащей сердце музыке, в выжигающем давлю танце, в сковывающем дыхание пении. В складывании рисунка из лепестков Черной леди, в пересчитывании золотых рыбок в пруду Императора, в пересыпании белоснежного риса из чаши в чашу, - во всем, что я когда-либо работала или размешивала сооружать. однако меня сделали оберегом. Сто дней мое сердце плавилось и менялось в главном Храме Талантов - я была их уникальнейшим сокровищем, их черной жемчужиной, раковиной - spondylus, голосом, умеющим обожать. Я - оберег. мочь моя такова, что покамест я буду обок с тем, кого боготворю - ни одна беда не коснется его. покамест я не сгорю. Это талант и анафема, дарованное мне моим давненько смотавшимся народом. Я - один-единственная, кого они не поспели забрать, я - дитя, утащенное по приказу Императора ради его единого сына. Пятнадцать лет мы вырастали обок корешок с корешом, пятнадцать лет он врастал в мое сердце; деревце, саженец, корни его сплелись с моими венами и любой вздох, всякая перемена расположения мчали к моему пульсу. Одна я умела утешить Наследника, одна я осведомила, зачем четыре звезды недурственнее - чем три. Четыре - это две четы. Три - это чета и одиночество, и это - ошибочно. итого я осведомила, что карпы уважают крошки от черного хлеба, флейта откликается лишь тем, чьими перстами выступает само наитие, а ураган умеет крыться в чашечках лотоса; а после еще два года и еще навалом дней мы дожидались совершеннолетия Наследника, дабы он мог провозгласить меня своей Девой. И тогда наши поцелуи перестали бы быть недозволенными, - алкая кто посмеет тронуть Наследника и его оберег? ага, уже тогда я была его оберегом. Два года и навалом дней - а в девай нашего совершеннолетия Император представил Наследнику его суженую. вестимо же, он уважал меня - он сам клялся, целуя мне персты, в ночь перед свадьбой, в утро перед обрядом. Я мурлыкала ему, дабы унять его печаль, алкая сердце мое разрывалось - я видала, будто малодушно он прикасался плеча своей суженой. А когда повечеру они исчезли в своих покоях, я плясала до изнеможения - я оберег, однако я не желаю ощущать то, что чуял он в те мгновения. Я - оберег. Его оплеушина - итого лишь знак его кручинься, и его сожаление было непритворным. Я - оберег. Он не мог, нету, не мог, застопорить супружницу, когда та, ревнуя, приказала стражам связать меня и привязать к столбу стыда. вероятно, это он отпустил веревки, дабы я могла уползти? Я не помню. Я мурлыкала, дабы Наследник не лупил себя по рылу, вымаливая прощения. Я разглаживала его рослый чело перебинтованными перстами и сказывала ему о конце, куда удалился мой народ и куда раз могли бы отведать отправиться и мы. ...Ты знаешь, корешок мой, брат мой, сердце мое, что мой народ эдак привязан к своему краю, что в странствованиях не ест ничего, кроме своего хлеба, не заливает ничего, кроме взятой с собой воды, потому что чужая харчи лишает нас силы? чудаковато, что мой талант остался со мной, истина? однако, вероятно, это потому, что я отроду не пробовала ничего из того, что вырастает в нашем краю... заявляют, он отличен. когда я зрю во сне темно-синее небосклон и слышу голоса, кричащие меня, и тогда сплин становится таковский здоровой... нету, нету, не рюмись, не кручинься, вестимо же, тогда мы бы не попались, и это - было бы самым адовым. Тш-ш-ш, уймись... Я - оберег. Ни одна тревога не смеет коснуться того, кого я боготворю. покамест я не сгорю. ... Он опомнился ранним утречком - хладный ураган перебирал его долгие, черные будто уголь волосы. Он вышагивал не таясь и не клонясь, и мочь его была такова, что ни один-одинехонек страж не посмел застопорить его. рослый, гордый, распрекрасный - Вестник иных времен. Он опомнился за мной, - мой народ услышал мою могуществу, мою боль, мой призыв. Мой народ не шибает тех, в ком течет кровь просторных. Мой народ прислал воителя выдать меня - и воитель опомнился с миром. Он опомнился умолять выдать меня. Я осведомила, что Наследник будет томиться. Кто, кроме меня сможет уберечь его от печали и раздумий? Кто, будто не я знает, зачем шепот недурственнее, чем рев, зачем когда недурственнее прихлопнуть буркалы и внимать приближение хладов, чем дожидаться весны? однако я эдак уморилась... отроду не пронюхать, кто принес Вестнику налакаться, кто подменил фляжки, кто перелил воду... отроду не пронюхать, сколько ударов намели ему, прежде чем он упал на волглую от вечернего дождя дорожку, прежде чем его пепельные буркалы смогли рассмотреть всякую трещину в укрытых рисунком плитах. Я итого знаю, что он опомнился за мной. Я итого знаю, что вышагивал он навалом дней - в сторонний мир, не побоявшись. Я итого знаю, по чьему приказу. За мной... Мой милый, не кручинься. Не надобно костылять костяшками перстов по стылой, выкусаной ураганами и временем стене. Ты эдак печален ныне. пристань, дай я расцелую тебя, не дрожи, твоя благоверная не подметит нас. Я - оберег. Ни одна тревога не смеет коснуться того, кого я боготворю. пристань, я расцелую тебя... и удавлю. Это дьявольски просто-напросто - я эдак нередко обвивала лапками твою шею, эдак нередко скользила ладошками по твоим размашистым, смуглым плечам. ага, мой милый. Вестник моего народа тоже не стяжал скопытиться от ножей в горбе, на чумазой дорожке, у твоих ног. Он был ветром, он был воякой, он был беспорочным. взговори, ты отступил назад, дабы кровь не запачкала твоих расшитых шелком туфель? Я - оберег. мочь моя такова, что покамест я буду обок с тем, кого боготворю - ни одна беда не коснется его. покамест я не сгорю. ... Город за спиной будет теплиться еще длительно. Сердце - еще продолжительнее. однако после на его месте вымахнет новое, микроскопичное и безукоризненное. У нас будет период обвыкнуться корешок к дружку, покамест я прусь на призыв, в окраина моего народа.