Я - оберег. Мой талант мог выразиться в тревожащей сердце музыке, в выжигающем давлю танце, в сковывающем дыхание пении. В складывании рисунка из лепестков Черной леди, в пересчитывании золотых рыбок в пруду Императора, в пересыпании белоснежного риса из чаши в чашу, - во всем, что я когда-либо работала или помешивала мастерить. однако меня сделали оберегом. Сто дней мое сердце плавилось и менялось в основном Храме Талантов - я была их уникальнейшим сокровищем, их черной жемчужиной, раковиной - spondylus, голосом, умеющим обожать. Я - оберег. мощность моя такова, что доколе я буду возле с тем, кого уважаю - ни одна беда не коснется его. доколе я не сгорю. Это талант и анафема, дарованное мне моим давненько убравшимся народом. Я - единая, кого они не поспели забрать, я - дитя, сворованное по приказу Императора ради его один-единственного сына. Пятнадцать лет мы вытягивались возле приятель с товарищем, пятнадцать лет он врастал в мое сердце; деревце, саженец, корни его сплелись с моими венами и любой вздох, всякая перемена расположения мчались к моему пульсу. Одна я умела утешить Наследника, одна я осведомила, зачем четыре звезды добрее - чем три. Четыре - это две четы. Три - это чета и одиночество, и это - ошибочно. лишь я осведомила, что карпы уважают крошки от черного хлеба, флейта откликается лишь тем, чьими перстами исполняет само наитие, а ветр умеет запрятываться в чашечках лотоса; а следом еще два года и еще немало дней мы поджидали совершеннолетия Наследника, чтоб он мог провозгласить меня своей Девой. И тогда наши поцелуи перестали бы быть недозволенными, - желая кто посмеет тронуть Наследника и его оберег? безусловно, уже тогда я была его оберегом. Два года и немало дней - а в девай нашего совершеннолетия Император представил Наследнику его суженая-ряженую. бесспорно же, он обожал меня - он сам клялся, целуя мне персты, в ночь перед свадьбой, в утро перед обрядом. Я напевала ему, чтоб унять его печаль, желая сердце мое разрывалось - я видала, словно малодушно он притрагивался плеча своей суженой. А когда повечером они исчезли в своих покоях, я отплясывала до изнеможения - я оберег, однако я не желаю ощущать то, что чуял он в те мгновения. Я - оберег. Его плюха - итого лишь знак его унывай, и его сожаление было неподдельным. Я - оберег. Он не мог, дудки, не мог, застопорить половину, когда та, ревнуя, приказала стражам связать меня и привязать к столбу стыда. мыслимо, это он обессилил веревки, чтоб я могла уползти? Я не помню. Я напевала, чтоб Наследник не дрючил себя по мурлу, канюча прощения. Я проглаживала его приподнятый чело перебинтованными перстами и повествовала ему о конце, куда удалился мой народ и куда как-то могли бы отведать отправиться и мы. ...Ты знаешь, приятель мой, брат мой, сердце мое, что мой народ настолько привязан к своему краю, что в странствиях не ест ничего, кроме своего хлеба, не посасывает ничего, кроме взятой с собой воды, потому что чужая еда лишает нас силы? чудно, что мой талант остался со мной, истина? однако, мыслимо, это потому, что я сроду не пробовала ничего из того, что вытягивается в нашем краю... вещают, он отличен. кой-когда я зрю во сне темно-синее небосклон и слышу голоса, призывающие меня, и тогда сплин становится эдакий здоровенной... дудки, дудки, не реви, не унывай, бесспорно же, тогда мы бы не повстречались, и это - было бы самым страховитым. Тш-ш-ш, утихомирься... Я - оберег. Ни одна тревога не смеет коснуться того, кого я уважаю. доколе я не сгорю. ... Он пришагал ранним поутру - морозный ветр перебирал его долгие, черные словно уголь волосы. Он пер не таясь и не клонясь, и мощность его была такова, что ни один-одинехонек страж не посмел застопорить его. приподнятый, гордый, отменный - Вестник иных времен. Он пришагал за мной, - мой народ услышал мою могуществу, мою боль, мой призыв. Мой народ не запускает тех, в ком течет кровь пустых. Мой народ прислал воителя выпустить меня - и вояка пришагал с миром. Он пришагал выклянчивать пустить меня. Я осведомила, что Наследник будет нудиться. Кто, кроме меня сможет уберечь его от печали и раздумий? Кто, словно не я знает, зачем шепот добрее, чем вопль, зачем кой-когда добрее прикрыть зенки и внимать приближение хладов, чем поджидать весны? однако я настолько упарилась... сроду не угадать, кто принес Вестнику упиться, кто подменил фляжки, кто перелил воду... сроду не угадать, сколько ударов намели ему, прежде чем он упал на сырую от вечернего дождя дорожку, прежде чем его свинцовые зенки смогли рассмотреть всякую трещину в прикрытых рисунком плитах. Я лишь знаю, что он пришагал за мной. Я лишь знаю, что пер он немало дней - в сторонний мир, не побоявшись. Я лишь знаю, по чьему приказу. За мной... Мой милый, не унывай. Не нужно шибать костяшками перстов по морозной, выкусаной ураганами и временем стене. Ты настолько печален ныне. придись, дай я расцелую тебя, не страшись, твоя половина не наблюдет нас. Я - оберег. Ни одна тревога не смеет коснуться того, кого я уважаю. придись, я расцелую тебя... и удавлю. Это дьявольски просто-напросто - я настолько зачастую обвивала десницами твою шею, настолько зачастую скользила дланями по твоим размашистым, смуглым плечам. безусловно, мой милый. Вестник моего народа тоже не приобрел скончаться от ножей в хребте, на чумазой дорожке, у твоих ног. Он был ураганом, он был ратником, он был непорочным. изреки, ты отступил назад, чтоб кровь не запачкала твоих расшитых шелком туфель? Я - оберег. мощность моя такова, что доколе я буду возле с тем, кого уважаю - ни одна беда не коснется его. доколе я не сгорю. ... Город за спиной будет полыхать еще продолжительно. Сердце - еще длительнее. однако следом на его месте вымахнет новоиспеченное, мелкое и незапятнанное. У нас будет момент сродниться приятель к товарищу, доколе я хожу на призыв, в конец моего народа.